Знаете, бывают такие истории, после которых начинаешь смотреть на дешёвые объявления об аренде с очень большим подозрением. Я сейчас расскажу вам одну, от которой у меня до сих пор мурашки по коже. Всё началось с того, что Антон и Маша, молодая пара, только что сыгравшая свадьбу, решили снять квартиру. Им нужен был свой угол, потому что жить с родителями в Подмосковье, пусть даже и с любящими, — это то ещё испытание для отношений. И тут удача: на «Авито» нашлась двушка в спальном районе, цена на пятнадцать тысяч ниже рыночной. Антон, инженер-проектировщик по профессии, человек с аналитическим складом ума, сначала не поверил. Позвонил, уточнил. Хозяин, Игорь Петрович, мужчина лет шестидесяти, с усталым голосом, подтвердил: да, именно столько. И они поехали смотреть.
Когда они зашли в квартиру, первое, что бросилось в глаза — это нестыковки. Входная дверь была явно новая, тяжёлая, металлическая, но совершенно выбивалась из общего стиля старой советской планировки. Обои в спальне — свежие, только что поклеенные, а в гостиной — выцветшие, с желтоватыми разводами. И запах — лёгкий, ускользающий, смесь валерьянки с чем-то ещё, неуловимым, каким-то больнично-старым. Антон, как человек, привыкший всё анализировать, сразу заметил эти детали, но списал на странности хозяина. Игорь Петрович вёл себя тихо, быстро показывал комнаты, нигде не задерживался. Маленькую комнату без окна он назвал «кладовкой» и прошёл мимо неё почти бегом. На прямой вопрос «почему так дёшево?» он ответил с неожиданной прямотой: «Мне просто нужны хорошие жильцы. Нет времени заниматься квартирой». И они согласились. Подписали договор в тот же вечер, отдали наличные за первый месяц и залог. Хозяин объяснил, что сдаёт по доверенности от друга детства, который живёт в Воронеже и не может приехать. Уехал он на старой «Волге», и это тоже показалось Антону каким-то анахронизмом, деталью из другого времени.
Первая неделя прошла спокойно. Они расставляли свою мебель, обустраивались. В спальне кровать поставили у окна, гостиную заставили диваном и стеллажами. Кладовку решили использовать для Антоновых книг и инструментов. И вот тут началось первое странное. Когда Антон зашёл в кладовку с фонариком (свет там не горел), он обнаружил в углу большую картонную коробку, заклеенную скотчем. Он не стал её открывать — подумал, что прежние жильцы забыли. Позвонил Игорю Петровичу, тот не ответил. Отправил голосовое сообщение. Вечером хозяин перезвонил и сухо сказал: «Не трогайте. Это личное вещи хозяина. Он просил оставить». Антон пожал плечами и забыл об этой коробке. Но квартира, казалось, не собиралась забывать о них.
Все странности начались через десять дней. Антон проснулся ночью от резкого, неприятного запаха. Это был не запах тухлятины или химии — это был человеческий запах, запах старого, немытого тела, смешанный с чем-то сладковатым и тоскливым. Он шёл от двери спальни, накатывал волнами, а потом так же внезапно исчез. Антон встал, прошёлся по квартире — пусто. Кот Тимка, рыжий полуторагодовалый проказник, сидел на холодильнике с поднятой шерстью и неотрывно смотрел в сторону кладовки. Антон окликнул его — кот не шелохнулся. Он не придал этому значения, лёг обратно, но уснул не сразу. В голове крутилась мысль: в квартире кто-то есть, кроме них.
Это было только начало. Через две недели, в субботу, около двух ночи, Антона разбудил голос. Машин голос, из коридора: «Антон. Иди сюда». Он повернул голову — Маша лежала рядом, спала, ровно дышала. Он подумал, что послышалось. Но голос повторился, уже с лёгкой мольбой: «Антон. Иди сюда. Мне страшно». Это была её интонация, её манера растягивать гласные — словно она звала его из другой комнаты, когда уже легла, а он ещё не пришёл. Антон похлопал Машу по плечу — она промычала во сне, не просыпаясь. А голос всё звал, из коридора, не приближаясь и не удаляясь. Минут пятнадцать он повторял через паузы, а потом замолк. Антон лежал, не двигаясь, и не отвечал. Утром он ничего не сказал Маше — списал на сон и переутомление.
Но это повторялось. Через неделю, потом ещё через четыре дня, потом почти каждую ночь. В одно и то же время, между часом и тремя. Голос Маши звал его, иногда плакал, один раз заплакал по-детски, тонко, а потом снова стал взрослым: «Антон, ну выйди, я же одна тут». Антон лежал, накрывшись с головой, и слушал. Он не вставал. Засыпал только к рассвету. А потом Маша сама проснулась. Села в кровати и сказала: «Тебя кто-то звал. Я слышала. Мой голос. Из коридора». Они долго смотрели друг на друга. Потом Маша встала, обошла всю квартиру с включённым светом — никого. Только кот снова сидел на холодильнике и смотрел в сторону кладовки.
Антон решил, что дело в коробке. На следующий день он вынес её из кладовки, не открывая, и отнёс к мусоркам выбросил. Через час вернулся из магазина — коробка стояла у их подъезда, у самой двери, будто её кто-то принёс обратно. Антон снова отнёс её на мусорку, на этот раз закинул глубоко в контейнер под другой мусор. А на следующее утро коробка стояла у двери их квартиры на девятом этаже. Он открыл её прямо там. Внутри лежали аккуратно сложенные женские вещи: халаты, платья, тёплые носки, тапки. Иконки, завёрнутые в газету. И детская одежда — крошечная, на ребёнка года-полутора: голубой комбинезон, шапочка с зайчиками, малюсенькие башмачки. Несколько игрушек: погремушка, мягкий медведь, пластмассовая машинка. И альбом с фотографиями. Антон открыл его. Пожилая женщина обнимала маленького ребёнка. На оборотах подписи: «Я и Никиточка, год и два месяца», «Никиточка кушает кашу», «Бабуля и внук у нас на даче». Он закрыл коробку и отнёс её обратно в кладовку. Что-то подсказало ему, что выбрасывать это нельзя.
В тот же вечер он пошёл к соседке напротив — той самой пожилой женщине в халате, которая при въезде смотрела на них с порога и не поздоровалась. Она открыла дверь, посмотрела на него уставшими глазами. Антон представился: «Я из двадцать восьмой». Она кивнула: «Знаю». Он спросил, кто жил в этой квартире до них. Соседка помолчала, потом отступила, впуская его в коридор, села на табуретку. И начала рассказывать. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость и горечь.
В квартире жила Тамара Васильевна, учительница на пенсии, за семьдесят лет. Жила одна. У неё был сын Виктор в Воронеже, который с невесткой работал много, отдыхал, а своего мальчика Никиту привозил на лето к бабушке. Никите было год и три месяца, когда случилась трагедия. Летом, в июле, Тамара искупала внука, посадила его в ванночку с водой, а сама на минуту вышла в коридор — там стоял стационарный телефон, мобильный она так и не освоила. Позвонила невестка из Воронежа. Тамара вышла поговорить. Говорит, минуту, не больше. Вернулась — мальчик уже был в воде. Захлебнулся. Она сама вытащила его, делала искусственное дыхание, но не помогло. Скорая приехала через двадцать минут — было поздно.
Соседка вытерла глаза. Тамара не пережила этого. Виктор прилетел из Воронежа, кричал на похоронах страшно. Невестка с ним даже не разговаривала. Тело Никиты увезли в Воронеж, похоронили там. А Тамаре сын сказал: «Я тебя видеть больше не хочу, ты мне не мать». И уехал в тот же день. Тамара две недели после похорон лежала, не ела. Соседка заходила к ней, носила бульон, но та не разговаривала, не пила, только лежала лицом к стене. А потом, на третьей неделе, она встала. И начала ходить. Соседка через стену услышала шаги — туда-сюда, по коридору, всю ночь. Потом Тамара начала разговаривать сама с собой. И не одним голосом — несколькими. Соседка различала: один — её собственный, спокойный, учительский; другой — мужской, низкий, наверное, Виктора; третий — женский, помоложе, который плакал; и детский — тонкий, лепечущий. Она изображала голос мёртвого внука. Однажды ночью соседка услышала этот детский голос и у неё волосы встали дыбом. Она постучала через стенку — Тамара постучала в ответ. Утром соседка пошла к ней, но Тамара не открыла. Только стояла за дверью и дышала.
Потом начались удары. Тамара билась в дверь изнутри, кулаками. Соседка вызвала полицию — приехали, постучали, не открыли, уехали, сказав: «Соседка, наверное, делает ремонт». А через неделю Тамара уже не кулаком билась — скреблась ногтями. Долго, всю ночь, соседка слышала, как та царапает дверь. Соседка опять звонила в полицию — опять отказали. Позвонила Виктору в Воронеж. Он не брал трубку два дня. Когда наконец ответил, она сказала: «Виктор, мать у вас не в себе. Приезжайте. Заберите её. Она себя в дверь царапает». А он ответил: «Пусть подыхает там. Туда ей и дорога». И положил трубку. Через четыре дня в квартире наступила тишина. Два дня полной тишины. Соседка вызвала полицию, сказала: «Думаю, умерла». Дверь ломали. Когда открыли, соседка увидела дверь изнутри: вся обивка содрана до ДВП, а ДВП расцарапана до белой древесины глубокими бороздами, местами с засохшей кровью. У Тамары на пальцах ногтей уже не было — одна сырая мякоть. А ключ от двери лежал на тумбочке в полуметре. Она не брала его. Она билась наружу, но сама себя заперла. Полиция нашла её на крюке для люстры — на скрученной простыне. А на кухне на столе стояло пять кружек чая, налитых до краёв.
Виктор прилетел на следующий день. Увидел дверь изнутри, постоял, ничего не сказал. На лестничной клетке заказал по телефону металлическую дверь и срочную установку. Старую дверь увезли на свалку. На похоронах матери он не присутствовал. Прах кремировали, отнесли в колумбарий. Квартиру оформил через нотариуса, велел переклеить обои в спальне — там, где она висела, на стене было пятно. А кладовку велел не открывать и повесить замок. Передал всё Игорю, другу детства, чтобы тот сдавал. Игорь сдаёт, деньги пересылает Виктору. Но Виктор сюда ноги не показывает. Игорь всем говорит, что квартира хорошая, дешёвая, и ничего не объясняет. До Антона и Маши здесь сменилось трое жильцов за полтора года. Никто не задерживался. Соседка хотела рассказать им при въезде, но не успела — они быстро заехали. И она подумала: а вдруг у них всё нормально будет?
Антон поблагодарил соседку и вышел. В коридоре прислонился к стене, чтобы не упасть. Он не стал рассказывать Маше всё сразу — сказал только, что у квартиры плохая история и что нужно съезжать. Маша согласилась: они оба чувствовали, что здесь что-то не так. Решили искать новое жильё с понедельника. Но в пятницу Маша сделала тест на беременность. Оказалось, она ждёт ребёнка — срок около пяти-шести недель. Они сидели на кухне, держались за руки, и Маша плакала от счастья. Антон тоже улыбался.
А в ту же ночь Антон проснулся. Маши рядом не было. Он сел и увидел её в углу спальни: она сидела на корточках, спиной к кровати, и что-то делала руками — мягко, как будто пеленала. И тихо напевала. Но не своим голосом — низковатым, чуть надтреснутым, голосом пожилой женщины. «Баю-баюшки-баю». Антон окликнул её: «Маша». Она не повернулась, продолжала пеленать воздух. Он подошёл, тронул за плечо. Маша медленно повернула голову. Лицо было её, но глаза смотрели мимо него, в стену, и зрачки были расширены. Она не видела его. «Тише, — сказала она голосом старой женщины. — Никиточку разбудишь». И снова повернулась к воображаемому свёртку. Антон поднял её, положил в кровать. Она пробормотала: «Не плачь, бабушка сейчас придёт» — и уснула. Утром она ничего не помнила, только на спину жаловалась.
Антон не стал ждать понедельника. Утром собрал две сумки, пока Маша мылась, и сказал: «Едем к твоим родителям. Прямо сейчас. Всё расскажу в дороге». Маша посмотрела на его лицо, спросила только: «Кота?» — взяли Тимку в переноску и уехали. Дверь захлопнули, бросив все остальные вещи. В дороге Антон рассказал ей всё. Маша слушала молча. К вечеру они были у её родителей в Подмосковье. Через две недели Антон заехал забрать оставшиеся вещи. Соседка сказала, что квартира уже сдаётся снова, через другое агентство. Приходила молодая пара без детей на просмотр.
Прошло шесть лет. Маша родила здорового мальчика, назвали Кириллом. Они купили свою квартиру в другом районе, в новостройке. Из той квартиры ничего не взяли, кроме кота. Когда Кириллу было два с половиной года, он начал рассказывать про бабушку Тому. Что она приходит к нему ночью, поёт, добрая, хорошая. Что она хочет, чтобы он пошёл к ней. Антон, когда услышал это в первый раз, побледнел так, что у него потемнело в глазах. Маша спросила сына спокойным голосом: «А как она выглядит?» Кирилл ответил: «Старенькая. Платье. Очки. Добрая. Зовёт меня Никиточкой иногда. Я говорю — я Кирилл. Она говорит — извини, Никиточка». Маша кивнула.
В ту же ночь Маша проснулась, тихо вышла из спальни. Антон пошёл за ней. Она прошла в детскую, села на пол у кроватки Кирилла и, глядя в тёмную комнату, заговорила ровным голосом: «Тамара Васильевна. Я знаю, что вы здесь. Я знаю, что вам тяжело. Я понимаю ваше горе. Сын вас не простил. Но этот ребёнок — мой. Это мой Кирилл. Вы его не заберёте. Я молюсь за Никиту каждый вечер. Молюсь и за вас. Идите к Богу. Этот дом не ваш. Этот ребёнок не ваш внук». Воздух в комнате колебнулся у кроватки и затих. Маша посидела ещё несколько минут, поцеловала сына и ушла в спальню. С тех пор Кирилл про бабушку Тому больше не рассказывал, а к школе забыл о ней совсем. Но Маша каждый вечер ставит у иконы маленькую свечку — одну за Кирилла, другую за младенца Никиту и рабу Божию Тамару.
"
}
