Я никогда не думал, что можно снять квартиру по цене ниже рыночной и попасть в настоящий кошмар. Мы с Машей оба работаем, у нас кот, мы планировали ребёнка. Когда увидели объявление на «Авито» — двушка в спальном районе на пятнадцать тысяч дешевле всех аналогов, — я сразу позвонил. Хозяин, Игорь Петрович, подтвердил цену. Мы приехали смотреть.
Нас встретил мужчина лет шестидесяти в сером пиджаке. Он быстро провёл по квартире: кухня, гостиная, спальня, маленькая комнатушка без окна — он назвал её кладовкой. Я заметил странности: входная дверь была новой, металлической, а вся остальная фурнитура — советской эпохи. В спальне свежие обои, в гостиной — выцветшие. В воздухе витал запах валерьянки и чего-то непонятного. Когда я спросил, почему так дёшево, Игорь Петрович ответил коротко: «Мне просто нужны хорошие жильцы. Нет времени заниматься квартирой». Мы подписали договор в тот же вечер, отдали наличные за первый месяц и залог. Он объяснил, что сдаёт по доверенности от друга детства из Воронежа. Наш переезд прошёл нормально, хотя пожилая соседка по площадке, женщина в халате, посмотрела на нас недружелюбно и сразу закрыла дверь. Я отмахнулся — всякое бывает.
Первая неделя в новой квартире была спокойной. Мы расставляли мебель: кровать в спальне, диван в гостиной. Кладовку решили использовать для моих коробок с книгами и инструментами. Когда я впервые зашёл туда с фонариком, то увидел в углу большую, старую картонную коробку, заклеенную скотчем. Позвонил Игорю Петровичу — не ответил. На голосовое он перезвонил вечером и сухо сказал: «Не трогайте. Хозяин просил оставить. Это его личное». Я послушался, но любопытство не давало покоя.
Всё изменилось на десятый день. Я проснулся ночью от сильного неприятного запаха — не тухлого, не химического, а похожего на запах старого человека, который долго не мылся. Запах шёл от двери спальни, быстро ослаб и исчез. Я встал, прошёл по квартире — всё было нормально. Только наш кот Тимка сидел на холодильнике, шерсть на загривке стояла дыбом, и он смотрел в сторону кладовки. Я не пошёл туда, лёг спать.
Через две недели, около двух ночи, меня разбудил голос. Машин голос — из коридора: «Антон, иди сюда. Мне страшно». Я повернулся — Маша спала рядом, спиной ко мне. Она не могла меня звать. Я похлопал её по плечу, но она только промычала во сне. Голос продолжал звать, то приближаясь, то отдаляясь. Я лежал, не двигаясь, и не отвечал. Длилось это около пятнадцати минут, потом замолкло.
Утром я ничего не сказал Маше, решил, что это сон. Но ночи повторялись — сначала редко, потом почти каждую. Голос звал из коридора между часом и тремя ночи, иногда плакал. Однажды он заплакал по-детски, а потом снова стал голосом Маши: «Антон, ну выйди, я же одна тут». Я лежал, накрывшись с головой, и не вставал.
В одну из ночей Маша проснулась сама. «Тебя кто-то звал, — сказала она. — Я слышала свой голос из коридора». Мы обошли всю квартиру с включённым светом — никого. Тимка снова сидел на холодильнике и смотрел на кладовку.
На следующий день я вынес коробку из кладовки во двор, к мусоркам, не открывая её. Через час, возвращаясь из магазина, я увидел её у подъезда — будто кто-то принёс обратно. Я закинул её в контейнер, под другой мусор. А наутро коробка стояла у нашей двери на лестничной площадке. На девятом этаже.
Я открыл её прямо там. Внутри лежали аккуратно сложенные женские вещи: халаты, платья, тапки, иконка в газете. Детская одежда на ребёнка года-полутора: голубой комбинезон, шапочка с зайчиками, маленькие башмачки, игрушки. И альбом с фотографиями. Я открыл его — пожилая женщина обнимает маленького мальчика. Подписи: «Я и Никиточка, год и два месяца», «Никиточка кушает кашу», «Бабуля и внук». Я закрыл коробку и унёс её обратно в кладовку. Что-то подсказало, что выбрасывать её нельзя.
В тот же вечер я пошёл к соседке из дома напротив — той самой женщине в халате. Она открыла дверь и сразу узнала меня. Я спросил, кто жил в нашей квартире до нас. Она долго молчала, потом впустила меня в коридор и села на табуретку. «Тамара Васильевна, — начала она, — учительница на пенсии, лет за семьдесят. Сын Виктор с невесткой работали в Воронеже, а мальчика своего, Никиту, привозили к ней на лето. Ему было год и три месяца. Однажды в июле Тамара его купала, отвернулась на минуту — зазвонил стационарный телефон. Невестка звонила. Тамара вышла поговорить. Вернулась — мальчик захлебнулся. Она делала искусственное дыхание, но скорая приехала через двадцать минут. Поздно». Соседка вытерла глаза рукой. «Тамара не пережила. Виктор кричал на похоронах, сказал: «Я тебя видеть больше не хочу» — и уехал в Воронеж». Она продолжала: «Две недели Тамара лежала, не ела. Я носила бульон, но она не пила. А потом начала сходить с ума. Я слышала через стену: она ходила по коридору, разговаривала сама с собой разными голосами — своим, голосом Виктора, невестки, даже детским голосом Никиты. По ночам она билась в дверь кулаками, потом скреблась ногтями. Я вызывала полицию, но они не верили. Виктор сказал: «Пусть подыхает». Через четыре дня тишины я опять вызвала полицию. Дверь ломали. Изнутри она была вся исцарапана до древесины, с засохшей кровью — у Тамары не было ногтей. Ключ лежал на тумбочке, она не брала его. Она заперлась сама. Повесилась на крюке для люстры. На кухне стояло пять кружек чая, налитых до краёв». Соседка вздохнула. «Виктор приехал на следующий день, заказал новую металлическую дверь и уехал. Квартиру передал другу Игорю сдавать. Велел обои переклеить там, где она висела, а кладовку запер. Я бы сказала вам при въезде, но вы быстро заехали. До вас тут трое сменилось — никто не задерживался».
Я поблагодарил её и вышел. Прислонился к стене в коридоре, пытаясь переварить услышанное.
Маше я сказал не всё, только что в квартире плохая история, и предложил съехать. Она согласилась. Решили начать искать новое жильё с понедельника. А в пятницу Маша сказала мне: «Я беременна». Мы сидели на кухне, держались за руки и плакали от счастья. Мне казалось, что всё наладится.
Но в ту же ночь я проснулся. Маши не было рядом. Она сидела на полу в углу спальни, на корточках, и что-то делала руками — как будто пеленала. И тихо пела, но не своим голосом, а низковатым, надтреснутым, голосом пожилой женщины: «Баю-баюшки-баю». Я окликнул её, она не ответила. Подошёл, тронул за плечо. Маша медленно повернулась, но смотрела сквозь меня. «Тише, — сказала она голосом старой женщины. — Никиточку разбудишь». Я поднял её, положил в кровать. Она пробормотала: «Не плачь, бабушка сейчас придёт» — и уснула.
Утром Маша ничего не помнила. Я собрал вещи, не дожидаясь понедельника, и мы уехали к её родителям в Подмосковье. В дороге я рассказал ей всё. Она слушала молча. Через две недели я заехал забрать остальное — соседка сказала, что квартира уже сдаётся новой паре без детей.
Прошло шесть лет. Маша родила сына, Кирилла. Мы купили свою квартиру в новостройке, в другом районе. Из той квартиры ничего не взяли, кроме кота. Когда Кириллу было два с половиной, он начал рассказывать про бабушку Тому, которая приходит к нему по ночам, поёт и называет его Никиточкой. Маша спросила, как она выглядит. «Старенькая. Платье, очки. Добрая», — ответил Кирилл. У меня потемнело в глазах.
В ту же ночь Маша проснулась, пошла в детскую и села у кроватки. Я стоял в дверях. Она заговорила в темноту ровным голосом: «Тамара Васильевна, я знаю, что вы здесь. Я понимаю ваше горе. Но этот ребёнок — мой. Это мой Кирилл. Вы его не заберёте». Она сказала, что молится за Никиту и за неё, и попросила уйти. Воздух в комнате дрогнул — и всё стихло.
С тех пор Кирилл о бабушке Томе не рассказывал. Маша каждую ночь ставит свечку за Кирилла и за Никиту с Тамарой. А мне до сих пор снится та квартира, голос в коридоре и коробка, которая возвращается к двери, сколько её ни выбрасывай.
